Одри
 
Пролетел крохотный самолет, прочертив по синему жирную белую полосу, как мелом по доске.  И скрылся.  А следом тащился звук в сто раз больше его самого, густой и низкий.  Не удержать.  Как Одри, когда она уезжала в Сан-Франциско.  Махнула рукой в зеленой кожаной перчатке  −   и нету.  Ну, кто носит ядовито-зеленые перчатки?  А она носила...
Не удержать ее, залетную птицу.  Чтобы вам не оторвало рук −  не цепляйтесь!  Есть такое милое стихотворение Андрея Вознесенского: 

Уважьте пальцы пирогом,
В солонку курицу макая,
Но умоляю об одном -
Не троньте музыку руками.

Не помню деталей и пунктуации.  Цитирую, как запомнилось...  И в конце  −   прямая установка на четкие морально-этические нормы: 

Руками ешьте даже суп,
Но с музыкой, беда такая!
Чтоб вам не оторвало рук,
Не трожьте музыку руками.

Жестоко, но справедливо.  И ничего не трожьте!  Не цепляйтесь!  Как в пролетающем поезде времени, вы хватаетесь за ветки, за столбы, за женщин, за работу.  Руки поберегите!  Разожмите загребущую лапу, отпустите.  Что вы там набрали?  Знаете индийскую притчу, как они, индийцы эти, обезьян ловят?  Поставят кувшин с орехами, здоровенный, а горлышко узкое.  Обезьяна лапу засунет и хвать полную горсть.  А вытащить не может.  И бросить жалко.  Так и попадается, бедное длиннохвостое.  Что с ними там делают дальше −  уточнять не будем.  Противно.  Одно время обезьяньи шубки были в моде.  Опять же, мозги −  деликатес.  В общем, мораль ясна?  Вовремя разожмите лапу.  Ведите себя спокойно, дышите носом, любуйтесь пейзажем.  Осенним, предпочтительно.  Но уже приближается зима.

В Сан-Франциско нет никакой зимы, только ветер с океана и туман.  Но и Павла, Павлика там тоже нет.  И есть ли Одри −  неизвестно.  Может быть, она переехала в другой город, Лос-Анджелес скажем, поближе к Голливуду, даже не помахав никому на прощание зеленой лапкой.

Одри −  летучая птица на тонких ногах.  Лохматые волосы, как неприглаженные перья.  Немножко длинноносая −  это тоже от пернатых.  Удивленные круглые глаза, светлые, неизвестно какого цвета, с темной точкой зрачка.  Все равно −  не забыть.  Перелетная птица: перелетает с куста на куст, с поляны на поляну. 

Павлик −  поляна, круглая, пустая, с вытоптанной травой и объеденными, (склеванными, очевидно) ягодами и грибами.  Вырастет ли что-нибудь опять, следующей весной, чтоб кормить других птиц, если таковые появятся?  Вернется ли к нему Одри когда-нибудь, вычерчивая загадочную кривую сезонной миграции?

Их история...  вы ждете истории?  Ничего особенного не было.  Павлик Заславский, тридцати двух лет, близорукий, рыжеватый, с чуть заметной плешью (если смотреть сверху), и Одри.  Смешное сочетание.  О ней, об этой Одри, ничего неизвестно −  ни возраста, ни фамилии.  Они жили вместе (очень недолго) в квартире Павликовых родителей.  Квартира Заславских (ее описать проще, чем историю Павлика и Одри) неестественно большая, хоть на грузовике разъезжай, четырехкомнатная, на северной окраине Чикаго.  На пятом этаже старого-старого дома с темными кирпичными стенами и вензелями над высокими подъездами. 

В единственной спальне −  родители Павла.  В другой комнате −  астматическая бабушка Зина, вечно задыхающаяся и агрессивная, как мопс.  Старшая сестра Павлика, образованная, кандидатка чего-то, Ника спала в столовой на диване.  А в той, которую гордо именовали «гостиной», с обвалившимся фальшивым камином и тройным окном «фонарем», где всегда дуло и паркет неожиданно скрипел, как под шагами привидения, ночевала папина сестра −  тихая Люся с мужем, придурковатым, шепелявым Сенечкой.  Эти жили у Заславских уже два месяца, но съезжать не собирались.  Так что Одри с Павликом досталась застекленная терраса, выходившая на задний двор.  Там тоже было холодно, но боковые дома защищали от пронзительного ветра с Мичигана.

Полный дом людей.  Каждый −  со своими проблемами.  Каждый живет, дышит, страдает бессонницей, астмой, неуемным самолюбием, депрессией или повышенным аппетитом, как Ника.  По утрам возле единственной ванной (совмещенной с уборной), со щербатым кафелем, выстраивается очередь, как в незабвенных коммуналках. 

Но вас никто другой не интересует.  Вы опять об Одри?  Она появилась у Павлика на работе в четверг вечером в четверть шестого.  (Шел мелкий холодный дождь, хотя еще продолжалось лето по календарю.)  Села на стул, а сумку, толстую, спортивную, набитую всяким барахлом, поставила рядом.  Нахохлившаяся, промокшая цапля на болоте.  Павлик вежливо спросил, не может ли ей чем-то помочь.  И по-русски, и по-английски.  А она сидела, втянув голову в худые плечи, уставясь в одну точку, задумавшись непонятно о чем.  Наслаждалась теплом.  Синий плащ ее слегка дымился испаряющейся влагой. 

И Павлик оставил ее в покое.  Когда захочет −  сама заговорит.  Занялся срочными переводами −  целая кипа дипломов и выписок.   Ходил пить воду.  Предложил и ей бумажный стакан.  Одри жадно пила холодную воду и, кажется, только впервые заметила, что в офисе кто-то есть кроме неё.  Смяла бумажный конус длинными пальцами с лиловыми ногтями и улыбнулась виновато.  Словно хотела вспомнить, зачем сюда пришла, но никак не могла.  Выпила воду и погрузилась опять в созерцание стены.  Других посетителей не было.

В шесть тридцать офис запирали.  Павлик потоптался перед стеклянной дверью и даже позвенел ключами несколько раз, чтобы привлечь ее внимание.  Одри, наконец, встрепенулась, вытянула шею:  «Я насчет квартиры.  У вас есть что-нибудь недорогое.  Только срочно!  Сегодня, ну завтра...  Можно комнату с соседями».  «Вы дверью ошиблись!  −   догадался Павлик.  −   Мы занимаемся переводами документов и оформлением виз.  Агентство по найму −  за стеной.  Только они уже закрыты, с пяти.  Приходите завтра».

Одри подняла на него светлые птичьи глаза с твердыми косточками зрачков, шмыгнула носом, похлопала белыми ресницами и удивленно спросила: «А куда я пойду?» 

На этот вопрос Павлик ответить не смог.  Предложение отправиться к знакомым, родным или в отель она отмела веерным движением мохнатых ресниц.  Никого, никого −  во всем городе.  И денег тоже...  Кончилось тем, что Павлик подхватил ее синюю сумку, и поехали на автобусе к его родителям.  Сам Павлик ночевал на раскладушке, на террасе, выходившей на черную лестницу.  По этой лестнице они и поднялись, стараясь не шуметь.  Он открыл заднюю дверь своим ключом, задернул занавеску на окне, соединявшем террасу с кухней.  Зажег настольную лампу и неодобрительно осмотрелся.  В углу были свалены коробки с книгами и зимней одеждой.  Лампа, хотя называлась настольной, стояла на продавленном соломенном стуле рядом с раскладушкой.  Другой мебели не было. 

Спал он в эту ночь на куче старых курток, под тонким одеялом, на котором обычно гладили, утащенном из кладовой.  Когда все улеглись, он провел Одри тайком в туалет и дрожал под дверью.  Боялся, что мама проснется, у нее был чуткий сон.  Утром долго не мог сообразить, где находится и почему темно.  Потом догадался, что во сне закатился под раскладную кровать.  Одри свесилась сверху, приподняв край простыни, и щекотала его длинным рукавом рубашки.  (Он ей выдал свою, клетчатую, фланелевую, чтоб не замерзла). 

−  Вылазь, чего ты забился под кровать, как котик?  Пора завтракать.

Завтрак с семейством не входил в планы Павлика.  На кухне уже пищал чайник, звенели ложки и слышались обычная утренняя перебранка.  Наскоро оделись.  Одри скинула рубашку и постояла голая, потягиваясь перед окном.  Павлика обдало холодным потом −  хоть бы соседи не заметили.  Тут же настучат родителям.  Он настолько испугался, что нагота его совершенно не вдохновила.  Только позднее вспомнил, что, хотя Одри и была неимоверно худой, но грудь у нее изрядно оттопыривалась, а волосы на лобке оказались неожиданно ярко рыжими, не в тон белесым ресницам и бровям.

Павлик с трудом вытащил ее из дому, даже в уборную сходить не позволил.  Позавтракали в соседнем Мак-Дональдсе.  Одри сбегала в туалет и вернулась неожиданно накрашенной, и весьма привлекательной.  С какими-то необыкновенными висячими сережками в прозрачных ушах.  Павлику стало странно, что такая вот девушка ночевала сегодня в его постели (хотя и без него).  Тут подоспели и другие воспоминания, и он неожиданно покраснел лбом, ушами и даже коротким затылком.

Расправившись с бутербродом и кофе, Одри простилась и исчезла, толком так ничего о себе и не рассказав.  Весь день Павлик гадал −  кто она и откуда?  Как ее занесло в Чикаго?  Целый роман сочинил.  Жалко, что он так и останется незавершенным.  Между прочим, ругал себя, что свалял дурака.  Такая романтическая возможность!  А в шесть тридцать она, запыхавшись, стучала в окно офиса, все в том же синем плаще.  Сумки уже не было. 

−  Где сумка?  −   растерянно спросил Павлик, за неимением лучшего вопроса.

−  Потеряла!  −   беспечно ответила Одри.  −   Забыла в автобусе, а может, на остановке.  Я к озеру ездила.  Красивое, только холодное.

−  Ты что, купалась?  Ненормальная!

−  Конечно!  Зачем же озеро, если в нем не купаться?

Этого Павлик объяснить не смог.  Он обреченно запер дверь и спросил для очистки совести: «Ко мне?»  «Куда же еще?  Ко мне −  некуда...»

−  Летят перелетные птицы в осенней дали голубой.  Летят они в дальние страны...  −   насвистывал он без слов, сбоку поглядывая на Одри.  −   Надо же, такая невыносимая легкость бытия!  (Павлик любил мыслить литературно.)  Откуда подобные девицы прилетают только, из каких краев?  Где у них гнезда?

Оказалось, Одри прилетела из Черновцов к подруге, ну даже не подруге, а просто к знакомой.  Учились вместе когда-то.  Но потом поссорились.  Жених подруги стал делать жесты в ее сторону.  (Кто бы не делал жестов?  После провороненной ночи Одри уже казалась Павлику красавицей.  От грядущих возможностей кружилась голова.)  Она мечтает сниматься в кино, в Голливуде.  Надо же!  Какая детская наивность!  Какая цепкая хватка, прилетела в Америку!  Одри!  Как Одри Хепберн!  А настоящего ее имени он так никогда и не узнал.

Да, эта ночь оправдала себя.  Хотя лечь пришлось на одеялах на полу террасы, потому что раскладушка неприлично скрипела.  Разлетелись в разные стороны, словно унесенные вихрем, брюки, рубашка, смятое платье, туфли и шелковое белье.  Не слишком избалованный Павлик решил, что он попал в сексуальный райский сон.  Одри была прохладной и горьковато-сладкой, желанной, как лимонад летним полуднем.  Она продемонстрировала несколько приемов, ранее виденных только в кино.  Казалась совершенно неутомимой, энергичной и нежной.  Павлик уснул первым, провалился в забытье, уткнувшись в ее пушистые светлые волосы.  Утром с трудом продрал глаза в половине десятого.  Будильник он не завел.  Суббота.  На полу лежала мятая клетчатая рубашка, которая пахла польскими духами, виновато и слабо.  Одри не было.

Сначала он испугался, до холодного пота, до рези в животе.  Неужели она ушла навсегда?  Но потом вспомнил, что и в прошлый раз она исчезла, а потом вернулась.  Целый день прошел как во сне: разговоры с родителями, претензии Ники, поход в магазин, переводы.  Неожиданно стало жарко.  Стемнело.  Над газоном поднялись мерцающей сеткой светлячки.  Одри не появлялась.  Павлик решил не спать, ждать.  Может быть позже, когда все улягутся?  Оставил дверь незапертой.  Но заснул. 

В воскресенье она тоже не пришла.  В ночь на субботу Одри уже казалась миражом.  Павлик ничего не мог есть, только пил воду со льдом.  Мама заволновалась −  опять обострение язвы?  Сеня шепеляво рассказал не к месту, как один его знакомый вылечился водой со льдом от рака.  Люся мученически вздыхала.

В понедельник, в обед, Павлик выскочил в русский магазин купить рыбы и хлеба.  Он сам делал днем бутерброды, чтоб не ходить в ресторан.  Экономил.  Вернулся, жуя на ходу, и застыл с куском копченой рыбы в зубах.  Одри сидела на столе и заигрывала с толстым бородатым мужиком, который пришел перевести свидетельство о разводе.  Через пять минут все трое дружно жевали бутерброды с Павликовой рыбой.  Мужик слетал за пивом.  Доев последний кусок, Одри жадно облизала пальцы:  «Я все равно голодна.  Будто неделю не ела». 

Мужик, его звали Зориком, выбросил пустую бутылку в корзину и, плотоядно выпятив губы, жирные после рыбы, предложил сходить в буфет, пообедать.  Глянул на Одри и облизнулся.  Та оживилась: «А картошка жареная там есть?  Я ужасно картошку... и этот, ростбиф!»  Зорик заверил, что в буфете все есть.  Павлик раньше положенного запер офис и, непонятно зачем, потащился за ними.  Есть ему не хотелось.  Съеденная рыба стояла комом в горле, и он громко кашлял, особенно когда толстый мужик, облапив Одри, расписывал, какой у него замечательный дом в пригороде.  После обеда поехали к Зорику опять пить пиво. 

Насчет дома Зорик соврал бесстыдно.  Он ночевал у знакомых в недостроенном гараже на кушетке.  Дом же был заперт и смотрел слепо белыми шторами, видно, хозяева уехали.  В саду шуршала подсыхающая, нестриженая трава.  Сидели в продавленных плетеных садовых креслах, пили до одури дешевое светлое пиво.  Толстый косился на Павлика.  Одри неожиданно заснула с пивной бутылкой в руке, как сидела, свесив лохматую голову набок.  Зорик накрыл ее стеганным желтым одеялом.  Павлик хотел притвориться пьяным и тоже прикорнуть в уголке, но потом ему стало противно.  Ничего не оставалось, как убираться.  Бородатый мужик подвез его на радостях на своей машине до станции метро.

Когда зарядили дожди, надежда увидеть Одри сошла на нет.  Павлик стал спокойнее спать на своей висячей террасе, как в гнезде, под шум облетающих деревьев.  И ничего интересного больше ему не снилось.  Глухой плотный сон без видений.  Но проснулся он не сразу, а когда продрал, наконец, глаза, понял, что стучат в дверь с черной лестницы.  Мокрая до нитки, Одри стояла, прижавшись лицом к стеклу, расплющив длинный нос.  В голубом свете фонарей это было жуткое видение.  Ее слипшиеся волосы уныло висели вдоль щек, и поначалу она показалась Павлику призраком какой-нибудь мичиганской утопленницы.  Он соскочил босиком с раскладушки и откинул крючок.  Теперь он рассмотрел, что на лбу и руках у нее багровели глубокие царапины, а под глазами лежала густая синева.  Одри слепо, как в первый раз, прошла мимо него и повалилась на раскладушку.  Он тронул ее руку и поразился, какая та горячая, несмотря на холодный вечер. 

«Все понятно,  −   думал он, стаскивая с Одри мокрый плащ и туфли.  −   Простудилась, жар.  Кто это так ее отделал?  Неужели толстый Зорик?  Бог знает, где ее носило последний месяц.  Жалкий вид!  Аспирину ей и горячего чаю.  Вопросы потом.  Да и к чему вопросы?»

Он побежал ставить чайник, нашел полузасохшую банку с медом.  Это хорошо при простудах.  Долго разыскивал жаропонижающее в аптечке.  Когда вернулся −  Одри уже немного пришла в себя, переоделась в его рубашку, забралась под одеяло.  Мокрые одежки лежали кучкой на полу.  В тепле щеки ее разгорелись, стали малиновыми.  Глаза лихорадочно блестели.  Она стала вдруг ужасно хорошенькой и яркой, как ведьма на шабаше.  С увлечением пила горячий чай и рассказывала охрипшим голосом, прерывая повествование кашлем:

−  Не, это кот меня поцарапал, сиамский.  Там, где я жила, был кот.  У-у, зверюга!  Нет, не Зорик...  Какой Зорик?  А, тот, бородатый!  Я о нем и забыла... черт его знает!  Я тогда утром ушла, он еще спал.  Больше его и не видела.  Дай еще меду!  А хлеб у тебя есть?  И хлеба тоже.  Артисты театральные и еще активисты какие-то меня приютили.  Они коммуной живут, тут недалеко в Аптауне.  Целая шайка, человек десять... кооп... и я с ними.  Денег ни у кого.  По очереди готовили.  Лапша и рис.  Надоело ужасно.  Все без мяса −  вигете...  нет, не могу выговорить.  Там грязь такая была −  ты не представляешь!  Никто не убирает, только жрут, вместе, и люди, и кошки.  Посуду не моют, кошки вылизывают, но весело.  Кто с кем валяется, а утром разборы.  Потом все переругались...  Под глазами что?  Дай зеркало!  Это тушь потекла.  А ты думал −  бланш?  Глаз мне подбили в канаве?  У-у, глупый...  Никто меня не трогал.  Я сама куда хочу, туда иду.  Как кошка, которая сама по себе.

Это Павлик уже понял.  Только не кошку она напоминала, а птичку.  Он не стал вдаваться в детали ее приключений с артистами-активистами.  Скормил ей две таблетки таленола и уложил спать.  Сам прикорнул рядом.  На полу спать было уже холодно.  Одри похрипывала во сне.  От нее тянуло жаром клокочущего вулкана.  Она бормотала, лягалась, ворочалась.  Но он, все равно, быстро уснул.

Утром Павлик пошел объясняться с родителями.  Куда ее денешь, такую?  Рубашка вся промокла на ней от пота.  Еле дышит и глаза не может открыть от слабости.  Неужели пневмония?  Павлик долго врал, что Одри проездом в Чикаго.  Заказала у него срочный перевод.  Пришла забрать работу, вечером поздно, и свалилась...  заболела.  Дальше ехать ей никак невозможно в таком состоянии, и никаких родных в горо...

−  Что за имя такое −  Одри?  −   перебила мама.  Остальную информации приняла спокойно.  Она в Америке взяла за правило ничему не удивляться.  −    Доктора  не нужно?  Если воспаление, ей на террасе нельзя.  И вообще, с температурой...

−  Одри −  очень французское имя!  У меня была знакомая до войны по фамилии Одрина, очень приличная женщина, фининспектор.  Ее муж с вашим дедушкой... −   бабушка Зина закашлялась, захрипела, потянулась за ингалятором.  Так никто и не узнал, что было с дедушкой.

−  У нас тут не богадельня и не госпиталь,  −   сердито врезалась Ника.  −   Она случаем не заразная, твоя знакомая?  Сейчас в Чикаго ходит ужасный грипп-убийца, а у меня ослабленная иммунная система.

−  А у меня ослабленная нервная система.  Не каркай!  −   Павлик понес Одри чай.

Люся и Сенечка подавленно молчали.  Богадельня −  это в их огород тоже.  Когда дверь на террасу закрылась со звоном, семейство Заславских зашушукалось.  Он вернулся через десять минут за аспирином, и решение уже было готово.  Бессловесных Люсю и ее мужа подселили временно к бабушке, под недовольное ворчание Ники.  Одри перевели в гостиную, поставив раскладушку возле фальшивого камина.  А бескроватного Павлика определили на диване в столовой, наискосок от Ники.  Мама тихо и внятно всем разъясняла за спиной сына, что больную девушку из дома не выставишь.  И если она из приличной семьи – может, что-нибудь сладится.  Вы же знаете Павлика −  если к нему невеста не свалится с неба, он никогда не женится.  

С последним утверждением все немедленно согласились.  Павлика хорошо знали.  Таким образом, Одри осталась в квартире Заславских на некоторое время.  Пригласили соседку, которая была врачом «чуть ли не в кремлевской больнице», а теперь слышала с трудом, но еще соображала.  Та сказала, что ничего страшного −  сильная простуда.  Нужно вылежать. 

Несколько дней Одри лежала, а потом встала и побрела по пустой квартире. И набрела на заброшенную гитару Ники.  Все разошлись по дневным делам.  Даже бабушку Зину увезли к врачу.  Только Павлик остался, взял работу домой, чтоб присмотреть за больной.  Вдруг ей что-нибудь понадобится?

Одри уселась на диване, поджав худые ноги, и перебирала струны прозрачными пальцами:

Печальной будет эта песня,
О том, как птицы прилетали,
А в них охотники стреляли
И убивали птиц небесных...

 

−  Помнишь, был такой фильм −  что-то там о влюбленных?  Твоя гитара совершенно расстроенная.  Нужно колки подтянуть.  Это песня оттуда, жалостная...  У тебя есть ключ?  Я руками не могу.  Слабость и все кружится.

Чтобы продемонстрировать, как все кружится, она поднялась и крутнулась несколько раз.  Поскользнулась в больших шлепанцах и плюхнулась на Павлика.  Дальше пошло по уже отработанному сценарию −  полетели в разные стороны ее рубашка, брюки и футболка Павлика, гитара, тапочки.  Шарахнулся в ужасе кот.  Павлик опять парил в небесах, не обращая внимания на время и пространство...

Только когда загремели ключами в передней, они поспешно разбежались, подбирая одежду.  Одри юркнула на раскладушку и там, под одеялом, хихикая, поспешно натягивала рубашку.  А Павлик спрятался в уборной.  Обнаружил, что в спешке подхватил ее трусики −  кружевной обрывок, непонятно что прикрывавший.  Таинственное сплетение узеньких лент.  Он подумал и засунул их в карман.

−  Конечно, о женитьбе говорить еще рано.  Но она, кажется, приличная девушка.  Старается мне по дому помогать.  Пока можете снять квартиру.  Поживете вместе, присмотритесь.  Конечно, у нас это было не принято, но в Америке многие так делают,  −   здраво рассуждала мама, помешивая борщ.  −   Павлик, попробуй, фасоль сготовилась?  Я только от зубного.  Мне горячее нельзя...

Павлик покорно слизнул с деревянной ложки: 

−  Еще немного подварить...  и соли.  Квартиру?  Как это мне раньше не приходило в голову?  Думаешь, она согласится?

−  За девушкой нужно ухаживать.  Принеси ей цветы.  Пригласи в кино...  или в парк, поговори с ней о чувствах,  −   мама с сомнением посмотрела на его покрасневшие щеки.  −   Лучше в кино.

Они смотрели старый черно-белый фильм «Шарада» с Хепберн в главной роли. 

−  Знаешь, ты и вправду на нее похожа.  Такая же тощая...  и хорошенькая.

−  Знаю!  −   гордо ответила Одри, откинула плечи и вытянула шею.  −   Только сейчас в Голливуде совсем другой тип в моде.  Думаешь, у меня получится?

−  Получится что?

−  Ну, я же хочу стать актрисой!  Вот только освою английский получше −  и в Калифорнию. 

Павлик почесался цветами.  В этот день он принес ей красные гвоздики.  Одри не захотела нести букет, и он тащился за ней с веником, как дурак.  Как дурак.  В Калифорнию?  Ни больше, ни меньше!

Через месяц Одри уехала.  Улетела в Сан-Франциско.  Павлик сам отвез ее в аэропорт на отцовской машине.  Ему не хотелось платить за стоянку, и Одри просто выскочила из машины у входа, подхватив легкую синюю сумку.  Помахала худой ладошкой в зеленой перчатке и скрылась в потоке людей, спешивших покинуть Чикаго.

Прошел год, пустой и прозрачный, как чисто вылизанное стеклянное блюдечко от варенья.  Потом еще много месяцев.  Павлик ходил на работу, ссорился с Никой, занимался переводами, возил бабушку и маму к врачу.  Весной, в жаркий, почти летний день он переходил улицу возле своего дома и вдруг на перекрестке увидел Одри в желтой шляпе.  Она походила на подсолнух, длинная, тонкая.  Радостно махала рукой в зеленой перчатке (усиливавшей сходство) и покачивалась в ожидании, когда Павлик ее заметит.  На другой руке у нее сидела очень маленькая, но, видно, тяжелая девочка с круглыми светлыми глазами.  От ее веса Одри и покачивалась.

−  Я так и думала, что сразу увижу тебя.  Мы прямо с самолета.  Фу, устала.  Подержи.  −   Она передала ребенка Павлику, и он неловко ухватил малышку двумя руками, как ушат с кипятком.

−  Откуда ты?  Из Сан-Франциско?  Это твоя дочка?  Сколько ей?

−  Правда, похожа?  −   Одри растирала затекшую руку и тревожно осматривалась.

−  Похожа.  Глаза точно твои... 

−  А волосы −  твои.  Видишь −  рыжая!

−  Почему мои?

Павлик чуть не уронил девочку от удивления. 

−  Осторожно!  Неловкий какой.  Держи крепче, вот так, и прижми к себе,  −   она поправила его руки, показывая, как нужно держать ребенка.  −   А чьи же еще?  И нос уткой, как у тебя.

Он обалдело молчал.  Одри еще раз оглянулась, стараясь не попадать взглядом в его глаза.  Несколько раз он открывал рот и тут же закрывал его, не находя подходящего слова или звука.

−  В общем, так.  −   Одри поправила шляпу, которую рвал мичиганский ветер.  −   Твоя дочка.  Ей почти год.  Через два месяца...  −   Она не закончила и неожиданно прыгнула в подошедший автобус.  За ней вбежали по ступенькам два мексиканца, оттерев Павлика, и стайка бойких детишек из соседней школы.  И уже через их головы в закрывающуюся дверь Одри отчаянно выкрикнула: 

−   Прости.  Мне никак, совсем никак с маленькой...

Конец фразы потонул в реве мотора.  Павлик по-прежнему молчал вслед удаляющемуся автобусу.  Долго стоял, пока не почувствовал, что руки немеют от непривычной тяжести.  Девочка задремала от жары, привалившись к его плечу.

Когда он принес малышку домой, то обнаружил в кармане ее розовой кофточки свидетельство о рождении, где его имя стояло в графе «отец».  У девочки была его фамилия, и звали ее Одри-Жаклин.  На имя матери он и не посмотрел, что-то вроде Джейн Смит.  Одри уже давно пользовалась в Штатах липовыми документами, сама призналась когда-то.  Так что имя не имело значения.  Да и попробуй разыскать в Америке женщину под таким именем.  Их, наверное, сотни.  Павлик и не пытался.

Мама, по-прежнему ничему не удивляясь, вымыла маленькую Одри в тазу и начала обзванивать знакомых, нет ли у кого старой коляски и детской кроватки.  Люся почему-то расплакалась.  А Ника поджала губы и ничего не сказала.  Только засопела сердито.  Может быть, ей стало завидно, что вот у Павлика теперь есть дочка, а у нее нет, и не будет?

Теперь после работы Павлик заезжает в детский сад, забирает маленькую Одри и, если погода теплая, они идут к озеру кормить носатых чаек.  Пролетают в синем небе маленькие, будто игрушечные, самолеты.  Павлик поднимает дочку на руки, чтобы она лучше могла рассмотреть белую тающую полосу, и думает, что уж ее-то он наверняка удержит, не даст раствориться в осенней дали голубой.  Даже если при этом ему оторвет обе руки.

В.ЛеГеза

OKHO Publishing Company, L.L.C.
Telephone: 847-226-8349
www.OKHO.com
Email: Legeza@aol.com