Душа Дуся
Мир сужался, сжимался, сворачивался, линял и бледнел,
погружался в тишину и темень. Пока не превратился в
черное зернышко, наподобие макового, и закатился куда-то
под кровать. Но мир изменялся не только по этим
параметрам. Внешнее пространство лежало в пыли на полу
маковой запятой, и не думавшей прорастать. Внутреннее
же пространство, все, что привычно называлось коротким и
гордым «Я», разрослось до бесконечности, наполнив, как
обезумевшее дрожжевое тесто, просторы обозримого
сознания. Тесто взошло и застыло в неподвижности. Оно
даже не подрагивало, и всякая мысль, всякое движение,
всякий интерес застревали в этом студне. Абсолютная
тишина и бездействие. Ничто не двигалось, даже сердце
перестало стучать, даже пульсы умолкли. Дыхание
отлетело и навек соединилось с окружающим воздухом.
Пустота, плотно наполненная пустота повисла над душой,
как чаша, и душа одновременно тоже была опустевшей
чашей, изогнутой в противоположном направлении. Нужно
ли называть то, что произошло? Не хочется произносить
Это слово.
Что привело к концу? Автокатастрофа, или рак печени,
или неудачно выбранное блюдо в ресторане, или взрыв
меланхолии и несколько десятков оранжевых таблеток? Не
все ли равно, когда приходит Это? Не подходит, не
пугает страшными рожами и болью, а уже пришло. Гораздо
интереснее, что будет дальше, потому что даже в
недвижном студне конца есть свое «дальше». Трудно
описать Это словами, потому что все слова и образы
остались на другой стороне. Лучше придумать
утешительную или язвительную, не важно какую, сказку на
земном, людском языке.
Предположим, что тело осталось (куда еще ему деться?), с
ним произвели все положенные процедуры и сожгли в
испепеляющем жаре. Естественно, от него сохранился один
пепел, пересыпанный в уродливую бронзовую урну с витыми
ручками. А Душа, испуганная шумом и огнем, лишившись
своего привычного пристанища, воспарила, но не слишком
высоко. Только до верхушек голых деревьев вокруг
крематория. Когда дым развеялся, она обозрела сверху
снежные безлиственные печальные просторы, поскольку была
зима, и обнаружила несколько похоронных процессий.
Черные, сгорбленные печалью фигурки на сером,
истоптанном снегу. Но трудно было определить, которая
из них следует за урной с ее прахом. Да ей это было и
неинтересно.
Единственное сохранившееся воспоминание - память о
недавней нестерпимой боли. Переходить из одного
существования в другое - не пряник! Сами увидите
когда-нибудь. Душа радовалась, что боль осталась позади
и больше никогда не вернется. Память обо всем личном в
ее последнем существовании изгладилась, исчезла, как
складки на шелке под горячим утюгом. Поверьте, это был
очень горячий утюг. Но общелюдская память, если так
можно выразиться, сохранилась. Шелк остается шелком, в
каком направлении его ни гладь. Для удобства
дальнейшего повествования назовем Душу каким-то именем,
скажем, Дусей. Совсем не значит, что Дуся была женского
пола, для души это не существенно. Просто в русском
языке трудно рассказывать о ком-то, адресуясь к нему «оно».
Дуся покрутилась немного над черными деревьями и
направилась прочь. Ей надоело парить и она спустилась
на уровень заснеженных тротуаров. Сверху все выглядело
непривычно и чуждо. Для Дуси достаточно было стрессов и
переживаний. Ей хотелось покоя. Оглядевшись по
сторонам, она обнаружила, что так же, как некоторые люди
проезжают в машинах, а некоторые идут пешком сами по
себе, так и некоторые души двигаются внутри людей, а
некоторые - сами по себе. Души, в общем, похожи на
людей, но не слишком. Они не несут на себе конкретных
индивидуальных черт, или определенной одежды.
Представьте себе несколько негативов фотографий похожих
мужчин и женщин, наложенных один на другой. Получится
некий усредненный размытый образ. По нему можно будет
определить, приятный ли был человек, некоторые его
склонности, даже темперамент и характер, но ни пола, ни
возраста. Вот так и души.
Дуся обратилась к одной симпатичной душе, задумчиво
ковырявшей в носу на перекрестке улиц Демпстер и Централ.
(Очевидно, души сохраняют некоторые физические привычки
тоже.) Душа эта в полном смысле стояла на перекрестке и
сквозь нее пролетали на большой скорости заляпанные
грязью машины. Дуся вступила с ней в оживленную беседу,
которая не тормозилась банальными вопросами - как вас
зовут - где вы живете - кем вы работаете - сколько вам
лет. Со стороны Дуси посыпалось множество вопросов,
относившихся к нынешнему чисто духовному непривычному
существованию. Но душа оказалась из новеньких, сама
мало в чем разбиралась и была слегка туповатой. Дуся
отчалила и поплыла дальше.
Прохожих было немного, дело шло к вечеру. Те кто
проходили мимо или сквозь Дусю, ее не замечали. Шумная
ватага молодых ребят ввалилась в ресторан «Леонас». Из
открытых дверей пахнуло теплом и запахом шашлыков, но на
Душу это не произвело никакого впечатления. Торопливо
пролетели мимо несколько душ, слабо светясь и мерцая
ядовито-розовым и неоновой зеленью в наступающих
сумерках. Февральский день постепенно гас, свет ветшал,
таял. По небу поползли и разметались лиловые тучевые
перья, желтые хвосты заката. Подуло холодом. Душе стало
еще более неуютно среди обычных людей, которые ее в упор
не видели. Она поднялась чуть выше, до уровня вторых
этажей, как бы подчеркивая разницу в положении.
Торопиться ей было совершенно некуда. Она пересекла
бульвар Мак-Кормик и начала бесцельно витать над
абстрактными скульптурами, расставленными вдоль канала.
Одна из них, сделанная из материала, похожего на
заскорузлую солому, напоминала гигантский бивень мамонта.
Дуся примостилась на ее верхушке. Холод и темнота не
тревожили ее, но и новизна ситуации ее больше не
занимала. Душе становилось скучно.
Стемнело. В домах начали зажигаться уютные желтые
окна, так непохожие на синие холодные уличные фонари.
Душа Дуся задумалась о своем новом положении. Откуда
она пришла? Кем была раньше? Что произошло с ней в
прежней людской жизни? Почему она не улетела прочь от
мира куда-нибудь в райские кущи или подальше, а осталась
в этом заснеженном холодном городе? Не найдя ответа ни
на один из поставленных вопросов, Душа решила, что нужно
не рассуждать, а действовать. Можно было, например,
облететь близлежащие дома, казавшиеся смутно знакомыми.
Если ей повезет, она найдет свою прежнюю семью и узнает
ее. Так Дуся и поступила. Стены ей были не помеха.
Она легко просачивалась сквозь предметы, как звук или
сырость.
В первой квартире она обнаружила спящего толстого
черного старика, перед которым мерцал включенный немой
телевизор. Его душа, похожая на жирного ленивого кота,
спала, свернувшись, рядом. Во второй - вертлявого
усатого мексиканца, напоминавшего хомячка. Он сидел на
кухне, быстро-быстро лопотал по телефону на чужом языке,
одновременно курил и прихлебывал пиво. В комнате на
диване вповалку спали трое смуглых длинноволосых детей.
Поразившись, как это ему удается делать все одновременно,
Душа решила, что раз она не понимает по-испански, то это
не ее семья. Но в третьей квартире ей, кажется, повезло.
Она с удовольствием осмотрела полированную мебель и
мягкие диваны, фарфор в буфете показался ей тоже
знакомым. За столом сидели хмурые муж и жена среднего
возраста и средней привлекательности и разбирали
какие-то бумаги. Если у них и были души, то они
прятались глубоко внутри. Вокруг них бродил пузатенький
неприкаянный мальчик лет пяти с круглыми галочьими
глазами и сладостными розовыми щечками. Он возил за
веревочку деревянного пестро раскрашенного кузнечика,
издававшего мелодичный скрип, и канючил, чтоб ему
почитали книжку. Родители называли мальчика Мишенькой и
отмахивались от него. Они были заняты интересным
разговором. Все трое пробудили какие-то воспоминания и
вызвали у Дуси живой интерес. Она стала прислушиваться.
- Мама должна была оформить страховку еще год назад,
- говорил муж, надуваясь, - куда она засунула полис?
Как это ты не проследила, чтобы все бумаги были на месте?
- Почему это я должна была следить за твоей мамой?
Ты же помнишь, как она меня третировала... Если бы я ее
стала спрашивать о страховке, она бы сразу заявила, что
мы только и ждем ее смерти. Ты как сын должен был
позаботиться.
- С твоей стороны просто бестактно начинать со мной
этот разговор так вот сразу... еще и месяца не прошло,
когда мамочка... - несимпатичный мужчина захрюкал в
платок, а жена набычилась и выдвинула очень красную
толстую нижнюю губу.
- Ты сам разговор и начал. И чего мы платили за ее
страховку, отрывали деньги от ребенка, в отпуск не
поехали? Мишенька, не тереби скатерть!
- Только не начинай про ребенка, от него никто
ничего не отрывал. Ты бы лучше не перекармливала его, а
то вырастет таким же жиртрестом, как ты. Миша, не
вытирай руки о мои штаны! Почему они у тебя вечно
грязные? Что, мама тебя никогда не моет? Это была твоя
гениальная идея со страховкой с самого начала.
- На себя посмотри - жрешь по два обеда, я на тебя
готовить не успеваю. А потом ночью тебя не добудишься...
- Если бы кто-нибудь поинтереснее будил, может и
добудился бы!
Дусе стало противно слушать дальше, и она
выскользнула вслед за Мишенькой и его скрипучим
кузнечиком на веревочке в кухню. Малыш задумчиво вытер
руки о свои собственные штаны. Полез в холодильник,
чуть не скрывшись в нем целиком, и вынырнул со стаканом
молока и тарелочкой с подсохшим куском торта. Он
уплетал все это стоя и поглядывал в тот угол, где
поместилась Душа. Когда от торта почти ничего не
осталось, он, сыто пыхтя, отодвинул тарелочку и,
покосившись на Дусю, предложил: «Можешь доесть, если
хочешь. Я уже наелся». «Ты меня видишь?» -
поразилась Душа. «А чего? Вижу конечно. Только мутно
как-то, вроде в испорченном телике. Ты привидение или
кто?» «Не знаю, - запечалилась Дуся, - думаю, я
бессмертная душа чья-нибудь. Только не знаю, чья.
Может твоей бабушки?» «Не, ты на нее совсем не похожа.
Может дедушки? Только я его совсем не помню. Он давно
умер, когда я маленький был. Ты не волшебная фея,
которая все исполняет? Нет? Жалко, я велосипед хотел...
Хочешь телевизор смотреть? Сейчас мультики будут». Он
со вздохом доел остатки торта и облизнулся.
Дуся привязалась к Мишеньке. Все-таки живой человек,
хоть и ребенок. Родителям он о Душе ничего не
рассказывал, благоразумный мальчик. Те Душу не замечали.
Да и собственного сына они редко замечали. Все бегали
по своим делам или ссорились. Только кот Мурзик шипел
всякий раз, когда Дуся проплывала мимо.
Днем, когда хозяева уходили на работу, а Мишеньку
отводили в детский садик, Душа летала по городу. Но
смотреть на людей и не участвовать в их суете было
неинтересно и утомительно. Все они бегали туда-сюда,
как муравьи, без всякого смысла. Набивались в магазины,
выходили из них нагруженные сумками и кульками. Но ей
было совершенно неинтересно, что у них там в кульках.
Люди рассаживались по машинам или автобусам и уезжали
куда-то. Душа иногда рассуждала сама с собой, что если
бы при жизни больше читала философии всякой и прочей
литературы, то, наверное, могла бы занимать себя всякими
мыслями и размышлениями. А так - что? Ну вот - машина
проехала. Хорошая машина, дорогая, мощная, но Душе она
ни к чему. Из ресторанов вкусно пахнет, а есть не
хочется. Красивый закат, только сколько же на него
можно смотреть? Ее также занимал вопрос, почему она не
отправилась в рай или в ад после смерти, а слоняется
неприкаянная? Между небом и землей поросенок вился...
Слышала она в детстве такую глупую песенку. Вот так и
Дуся. И сколько это будет продолжаться?
С другими свободными душами отношения у нее не
завязывались. Все они куда-то спешили, будто были
невесть как заняты. Попробовала она сунуться в другие
квартиры, но везде было одно и тоже: мужчины и женщины
разного возраста и цвета кожи занимались своими
повседневными делами, важными и интересными только для
них самих. Они не обращали на Дусю и другие души
никакого внимания. Если кто из живых и обращался к ней,
так только сумасшедший оборванный грязный старик,
ночевавший в парке. Он выкрикивал невнятные приветствия,
махал рукой в истлевшей перчатке. Прохожие его
сторонились, и Дуся тоже облетала десятой дорогой. Даже
в ее бестелесном облике она смутно чувствовала тяжелый и
жуткий запах, исходивший от старика.
И Душа возвращалась в облюбованный знакомый дом.
Скучая, наблюдала семейные обеды и склоки, обсуждение
покупок, слезы и крики, примирения, нудные разговоры о
знакомых и сотрудниках. Вечером, когда мальчика
загоняли спать, Дуся садилась на его кровать, и Мишенька
начинал донимать ее вопросами: Зачем машины воняют?
Почему бывает война? Что такое теория относительности?
Как это Сэмик из соседнего дома научился плевать так
далеко, а Мишенька не умеет? Почему папа с мамой все
время ругаются? Кто такая блядь, это рыба или птица?»
Дуся только хмыкала и ни на что не умела ответить толком.
Мишенька был ею очень недоволен: «Ничего ты не знаешь,
а еще душа! У меня душа тоже есть? Какая она? А у
Мурзика?» Душе становилось жарко, и она даже, кажется,
начинала потеть. Совершеннейшая фантастика в ее
положении! «Знаешь, выключись, а то у меня от тебя в
глазах мелькает. Скучная ты какая-то. Я лучше сны буду
смотреть».
Иногда Дуся рассказывала ему то, что видела днем, но
выходило длинно и неинтересно. Она пробовала приносить
пользу, воспитывать Мишеньку, чтоб он не говорил плохих
слов, мыл руки и не тянул кота за хвост. Раз уж
родители им не занимаются, должен хоть кто-нибудь учить
его уму-разуму. Но Мишенька этого не любил: «Ты мне не
мама и не тетя, вообще никто. Я тебя не должен
слушаться. Пошли погуляем». И Душа покорно тащилась за
ним в скудный дворик позади дома. На улицу его одного
не выпускали. Ребенок ковырял лопаточкой землю, сыпал
крошки прожорливым наглым голубям, пролетавшим прямо
сквозь Дусю. Снег уже начинал таять. Небо голубело, и
в промоинах облаков днем выглядывало солнце. Душа с
удовольствием парила в ярких лучах, хотя не ощущала
тепла.
Но однажды Мишенька догадался: «Если я с тобой
гуляю, значит не один. Идем до магазина. Я жвачку
куплю, мне папа дал квотер». Дуся очень разволновалась,
но Мишенька заупрямился. Она внимательно смотрела по
сторонам, чтобы чего не случилось. По дороге и в
магазине все шло хорошо. Малыш затолкал в рот шар
жевательной резинки и стал похож на лягушонка. Зачавкал,
заслюнявился, выдувая пузыри и повизгивая от восторга.
Но когда возвращались и уже перешли улицу, прямо перед
их носом из аллеи между домами на большой скорости
выскочил красный автомобиль. «Назад!» - завопила Дуся
и заметалась у Мишеньки перед лицом, отгоняя его прочь
от опасности. Он отскочил влево, автомобиль вильнул
вправо. Заскрипел отчаянно тормозами, закрутился,
вылетел на мостовую и врезался в хлебный фургон.
Посыпались стекла. Загудели машины. Еще две с
размаху въехали в кучу малу.
Мишенька дал деру со своей жвачкой. Он и думать забыл о
Дусе. Из подъезда уже бежали к нему на шум и вой сирен
слоновьим галопом его папа и мама. Закричали прохожие.
Дуся увидела как над машинами, над грудой искореженного
железа и тел поднимались вверх легким паром души
водителей и пассажиров. Некоторые из них изумленно
оглядывались и кружили над останками. Две или три
моментально улетучились неизвестно куда. Примчалась
полиция. Подкатили две скорых и пожарная. Кто-то еще
корчился и стонал под обломками. Санитары и пожарные
стали растаскивать тела.
Дуся засуетилась над ними. Она присмотрела одного
симпатичного черного паренька с проломленной головой и
обильно залитого кровью. Его душа улизнула еще в первые
мгновения. Дуся воровато оглянулась - никто на нее не
обращал внимания, ни живые, ни мертвые. Она быстренько
подрулила к недвижному парнишке, приладилась поточнее и
бухнулась вниз с небольшой высоты. Тело пришлось впору.
Душа Дуся заерзала, укладываясь поудобнее. Скрестила
лапочки на пузе и закрыла глаза, с удовлетворением
почувствовав тупую боль в затылке. «Этих прямо в морг!
- командовал главный санитар. - А тут еще один живой.
В больницу живо!» И ткнул пальцем в Дусю.
На следующее утро Дуся с наслаждением лакала жидкий
больничный бульончик и запихивалась желе с мыльным
химическим привкусом. Казалось, что ни в прошлой ни в
этой жизни Душа не пробовала ничего вкуснее. Несмотря
на разбитый череп, восемь швов на лбу и сломанную ногу,
бодрость и радость жизни наполняли молодое тело. Доктор
и курносенькая смуглая медсестра терпеливо расспрашивали
Дусю, как его имя, фамилия, где он живет. Но Дуся
только приветливо улыбался и почесывал отросшую щетину.
Доктор пожал плечами: «Полная потеря памяти. Очередной
Джон-До».
После бесконечных медицинских процедур, уколов,
переливания крови и горьких пилюль Джон-До Дусю, наконец,
оставили в покое. Он с удовольствием растянулся на
койке, насколько позволил тяжелый гипс и забинтованная
голова, и, уже засыпая, подумал: «Что же это такое я
должен сделать в новой жизни, чтобы в конце не оказаться
опять в таком же идиотском положении, застрявшим между
небом и землей?» Но сон уже сморил его. И когда
Джон-До проснулся на другой день, он уже ничего не
помнил о своем предыдущем существовании в виде Души Дуси.
В.ЛеГеза
OKHO Publishing
Company, L.L.C.
Telephone: 847-226-8349
www.OKHO.com
Email:
Legeza@aol.com
