Шнеерзон, который живет на крыше
 
 Нюся, сестра Геры Шнеерзона, уезжала в Америку в середине ноября.  Вся семья собралась на киевском железнодорожном вокзале.  Шел мелкий снежок, смешанный с дождем.  От этого сцена прощания выглядела еще жалостнее.  Пахло гарью и еще чем-то вокзальным и едким.  Все стояли, понурясь, возле зеленого вагона с пыльными мутными стеклами и серой табличкой Киев - Чоп.  По лицам родственников скатывались крупные капли.  Все смотрели на Нюсю печально, как на покойника, которого не успели похоронить.  Гера тоже шмыгал носом (то ли от холода, то ли от грусти).  Нюся чувствовала себя очень неловко в толстом финском ярко-фиолетовом пальто, которое ей совсем не шло.  Она не привыкла ко всеобщему вниманию и нервно переминалась с ноги на ногу.  Фиолетовое пальто было прощальным подарком родителей.  Папа и мама, оба совсем седые, чуть сгорбленные, после сорока пяти лет брака походили друг на друга, как близнецы.  Они тоже чувствовали себя виновато - Нюсечка уезжает одна, в чужую страну...  Но характер у Нюси был железный, и отговорить ее не было никакой возможности.
Сначала планировали, что Нюся уедет вместе с братом, а потом, когда устроятся, вызовут к себе родителей.  Но когда подошло время собираться в дорогу, мать не захотела отпускать своего первенца и любимца.  Она твердила, что не переживет разлуки, что дни ее сочтены и некому будет закрыть ей глаза и тому подобное.  Короче, Гера остался.

Рождение Геры было подарком судьбы.  Двадцать лет Шнеерзоны не имели детей и потеряли всякую надежду.  Ходили к врачам, знахарям, гадалкам, ездили на курорты (семья была зажиточной) - ничего не помогало.  И вдруг  в тридцать девять лет Клара Израилевна родила мальчика.  Радости не было предела.  Ребенок стал идолом семьи.  За младенцем ухаживали, как за наследным принцем.  Его одевали только во все белое с голубым.  На всех пеленках счастливая бабушка собственноручно вышила инициалы малютки «Г.Ш.», затейливо переплетенные незабудками.  Три незамужних Клариных сестры ежедневно боролись за право покачать Герочку, переодеть Героньку, покормить Герасиньку.  
Ко всеобщему удивлению, через два с половиной года Клара родила еще ребенка - девочку.  Это был уже перебор.  Семья и так была счастлива, а рожать детей после сорока даже неприлично.  Конечно, Нюсю тоже любили, но как-то с недоумением и легким разочарованием.  Все восторги выпали на Герочкину долю.  Мальчик обладал всеми талантами, положенными еврейскому ребенку.  Он был живым и нахальным, хорошо пел, играл на пианино, решал математические задачки, которые ему почтительно предлагал папа.  А Нюсечка... ну что вы хотите от девочки?  и шепотом - «ей слон на ухо наступил» и вообще она какая-то слишком спокойная.

Геру Шнеерзона совсем бы «насмерть» забаловали и превратили в монстра, но на его счастье, кроме разных там талантов, он еще обладал невероятным упорством и любопытством.  После окончания школы, несмотря на слезы и мольбы родителей, он не согласился примириться с каким-нибудь скромным киевским институтом, куда еще принимали евреев.  Он уехал из дому и поступил в Новосибирский университет. После университета работал три года в Сибири и вернулся в Киев перед самым Нюсиным отъездом.
Нюся выросла молчаливой и упорной (как брат).  Она хотела стать врачом, но о киевском мединституте даже мечтать не приходилось.  Оставить родителей и уехать, как Гера, она не могла, поэтому закончила медучилище.  После отъезда брата в Новосибирск родители наконец-то обратили внимание на дочку.  Красотой Нюся не отличалась и знала об этом.  У нее были жесткие черные волосы, тяжелый подбородок, и полновата.  «Чемодан на ножках» и «африканская черепаха», - такие прозвища дал ей Гера, острый на язык, но Нюся не обижалась.  Она любила брата и ее угнетала предстоящая разлука с родными.  Наконец, объявили посадку.  Неловко расцеловав родителей и всех остальных родственников, Нюся полезла в вагон, цепляясь за поручни новым толстым пальто.  Гера внес за ней чемоданы.
В Америке Нюсе пришлось тяжело.  Двоюродная сестра отца, вызвавшая ее в Штаты, через неделю намекнула, что места в доме мало, денег тоже.  Неплохо бы Нюсечке подыскать себе какую-нибудь работу «с проживанием».  Так Нюся стала нянькой в семье ортодоксальных евреев.  Детей было восемь, от двух до шестнадцати лет.  На кухне стояли два холодильника, две плиты - отдельно для мясного и молочного.  Шкафов с посудой было три - для «мясной», «молочной» и пасхальной посуды.  Она вкалывала по четырнадцать часов.  Периодически кто-нибудь терял какую-то вещь (что было не удивительно в общем беспорядке) и тогда в доме начинался скандал.  Старшая девочка истерически рыдала: «Где моя новая голубая кофточка, подарок тети Бекки?  Наверное, ее утащила Нюся».  Или хозяйка не могла найти новые шелковые чулки и как бы невзначай искала их в шкафу, где Нюся держала свои вещи.  Через час кофточка находилась в корзине с грязным постельным бельем, а чулки извлекали из клетки с попугаем, куда их засунул младший сынок.  Но перед Нюсей никто и не думал извиняться.  
По-английски Нюся говорила плохо (стеснялась), но понимать научилась быстро.  Не раз ей приходилось выслушивать, как хозяйка обсуждает с подругами ее работу, ее внешность, манеру поведения.  Но она предпочитала не подавать виду, что обижена.  Самым приятным было время, когда Нюся выходила с малышом погулять в скверик по соседству.  Малыш еще не говорил, и поэтому нравился ей больше других детей.  В скверике жили дикие гуси и утки.  Нюся кормила их черствым хлебом, а малыш радовался и хлопал в ладоши.
В выходные ей некуда было пойти.  Тетка не приглашала, а других знакомых у нее не было.  Нюся очень скучала по родителям и Гере и писала им через день подробные письма, не упоминая об обидах и скандалах.  Они все обещали приехать, но родители расхворались.  То маму забирали в больницу с сердечным приступом, то папу - с почками.  Продавали квартиру в Киеве, но все не могли найти приличного покупателя.  Так прошло два с половиной года и Нюся постепенно привыкла к американской жизни.

Однажды, в пятницу вечером, неожиданно зазвонил телефон.  Семья традиционно справляла шабат.  Первая звезда уже взошла на туманном чикагском горизонте, и бородатый хозяин показал Нюсе глазами на телефонную трубку.  (Ее не считали за еврейку в семье и называли «русской» и «шиксой», поскольку она не ходила в синагогу.)  Звонил Гера.  Он сказал, что отец скоропостижно скончался от инфаркта, а мама - очень плоха.  На похороны Нюся не смогла поехать, так как у нее не было американского паспорта.  Гера прилетел в Чикаго через три месяца один.  Мать пережила отца на неделю.
Первым делом Гера потребовал, чтобы Нюся ушла из семейства, где она состояла «прислугой за все», и поступила на курсы медсестер.  Сам он потыкался туда-сюда, не нашел работы по своей специальности химика и устроился временно в ресторан мыть полы.  Когда он сообщил об этом Нюсе, она чуть не потеряла сознание.  А когда пришла в себя - возмутилась до слез.  Как это ее талантливый брат будет поломойкой?!  Но Гера на Нюсины бурные протесты не отреагировал.  «Получишь разрешение работать медсестрой в Штатах, найдешь приличную работу, тогда я займусь своими делами.  Пока - учись, и не бери глупости в голову», - постановил Гера Шнеерзон.  Он не привык, чтобы с ним спорили.  Нюся  и не спорила.  Она сжала губы и погрузилась в учебу.  После окончания курсов ей предложили работу в госпитале, где она проходила практику.  Тогда Гера начал поиски приличной работы для себя.  Они переехали в трехкомнатную квартиру в высотном доме из подвальной комнатушки, где ютились вдвоем у друзей.
Спустя две недели Гера с Нюсей поехали в магазин электроприборов «Бэст Бай» покупать телевизор.  До тех пор у них стояла черно-белая шипящая развалюха, подобранная на помойке.  Муж двоюродной тетки любезно вызвался подвезти их на своей машине.  Он недавно купил новенькую красную «Тойоту» и ему не терпелось похвастаться замечательным приобретением.  В этот день над городом пронеслась летучая чикагская гроза.  На повороте мокрой дороги машину двоюродного дяди занесло и выбросило на встречную полосу.  С разгону они врезались в зеленый микроавтобус.  У любезного дядя треснули два ребра, Нюся отделалась лиловыми кровоподтеками и рассеченной губой.  Микроавтобус почти не пострадал, только передний бампер погнулся.  Гера в результате аварии сломал позвоночник.

Голуби в Чикаго такие же как в Киеве, толстые и беспардонные.  Перья  на шее отблескивали фиолетовым и темно-зеленым.  Кроме голубей на крышу прилетали малиновые кардиналы и робины с красными грудками.  Голоса у них противные, громкие.  Дважды в день Гера выезжал на крышу насыпать зерно в кормушку.  Квартира, в которой жили брат с сестрой, расположена была в пятнадцатиэтажном доме на шестнадцатом этаже.  Единственная на последнем этаже, она выходила окнами и балконной дверью прямо на крышу.  Когда Нюся уходила на работу, вся крыша была в Герином распоряжении.  С утра ее темная поверхность постепенно накалялась на солнце.  Сквозь заросли труб и антенн поблескивал серый металлический Мичиган, а над горизонтом стояло мутное марево, будто город сделал глубокий выдох после длинной тревожной ночи.  С крыши Гере отлично были видны желтые, как кукурузные початки, автобусы, развозившие по школам цветных детишек.  Блестящие жуки машин неловко выбирались из щелей между домами и подземных нор-гаражей. Жужжа и отплевываясь сизым вонючим дымом, они сбивались в плотный рой и ползли пестрым потоком по Шеридану, сверкая лаковыми спинками.
Гера сидел на крыше, выше всех, почти в облаках.  Он рассматривал город с высоты птичьего полета.  Порою ему казалось, что стоит только раскинуть руки, и он полетит, как птица, над чикагскими небоскребами и шумной надземкой.  Кроме Геры на крышу никто никогда не выходил.  Нюся боялась высоты.  Она не одобряла Герину привычку торчать целыми днями на крыше.  Правда, после аварии она с ним не спорила, как раньше.  Если они ссорились, Нюся быстро замолкала, только сжимала губы до синевы и упрямо смотрела поверх головы, куда-то вдаль.  
Чтобы выехать на инвалидном кресле из комнаты на крышу сквозь балконную дверь, на маленький порожек положили металлический лист.  Так что Гера мог передвигаться без посторонней помощи.  Голуби слетались к нему, как только он появлялся в дверном проеме.  Насыпав зерна и хлеба в кормушки, он находил место в тени или на солнышке (в зависимости от погоды) и открывал книгу.  Нюся аккуратно приносила ему каждую неделю из библиотеки один английский детектив или роман и одну русскую книжку, все больше о политике.  Но прочитав две-три страницы, Гера отвлекался на свои мысли, невеселые мысли...
Однажды его размышления прервал жуткий грохот.  Гера повернулся на звук.  Мальчик лет восьми-девяти вдохновенно прыгал на металлическом листе возле балконной двери.  Заметив Геру, малыш остановился на минуту, но потом опять запрыгал с новой энергией.  «Прекрати шум!» - скомандовал Гера.  «Чего?  Это что ли твоя крыша?» - отпарировал мальчишка, продолжая подпрыгивать.  «Моя! - заверил Гера, - я на ней живу».  Он ожидал, что мальчишка спросит, не зовут ли его Карлсоном, если он живет на крыше, но тот ничего не сказал.  Правда, подпрыгнув еще пару раз, он остановился и начал рассматривать Геру, задумчиво ковыряя в носу.  Наверное, родители не читали ему «Карлсона, который живет на крыше», и даже мультфильм он не видел.  Гера вспомнил, что мальчик этот с семьей живет на втором этаже.  Мама его - вечно озабоченная дама с кислым выражением лица, как будто уксусу лизнула.  Привезли его в Штаты скорее всего пару лет назад, когда он был совсем малышом.  С тех пор родители с утра до ночи работают, а ребенком некому заниматься.  Гере стало его жалко.  Мальчик перестал ковырять в носу и подошел поближе.  
«Как тебя зовут?» - спросил Гера.  «Матвей, а тебя?»  Гера почувствовал прилив вдохновения, и подумал, что так рождаются легенды.  «Меня зовут Шнеерзон, который живет на крыше.  И я могу летать».  «Здорово! - восхитился Матвей. - Ты ангел, что ли?»  «Нет, я не ангел, ангелов не бывает.  У меня есть пропеллер, как у вертолета.  Благодаря ему я могу подниматься в воздух».  Он объяснил как работает пропеллер и почему вертолеты летают.  Матвей слушал внимательно, с открытым ртом, а потом потребовал, чтобы Гера полетал.  Но тот сказал, что мотор сейчас в ремонте.  Потом он пересказал Матвею несколько историй из жизни Карлсона с поправкой на американскую реальность.
С тех пор Матвей иногда поднимался на крышу послушать Герины истории.  Тот пересказал мальчику за несколько недель все фантастические романы Беляева и несколько рассказов Уэллса.  Но больше всего Матвей любил мечтать о том времени, когда починят Герин мотор для пропеллера, и они вместе будут летать над Чикаго.  Гера так увлекся этими разговорами, что временами ему казалось, будто и в самом деле он живет на крыше ради собственного удовольствия и скоро получит возможность летать.

В этот день Гера выкатил на крышу раньше обычного.  Не сиделось ему в душных комнатах.  Гера объехал свои владения, покормил птиц, разобрался в драке между голубями и чайками и совсем было собрался вернуться домой, когда заметил яркое пятно возле одной из труб.  Он подъехал ближе.  Возле облезлой трубы, свернувшись на рыжем кожаном чемодане, спала женщина.  Она завернулась с головой в желтый клеенчатый плащ.  Наружу торчали тощие лодыжки и маленькие черные сапожки с высокими каблуками.  (Левый был сбит сильнее и железная набойка болталась на одном гвозде.)
    Никогда прежде на крыше не ночевали бездомные.  Гера в недоумении объехал трубу, остановился и несколько раз деликатно кашлянул.  Желтый плащ зашевелился.  Из-под него вынырнула растрепанная женская голова, похлопала глазами, зевнула и залепетала по-английски, но Гера ничего не понял.  Женщина села, поправляя темные волосы.  На вид ей было лет двадцать с небольшим.  Черные блестящие встревоженные глаза, большой рот.  Хорошенькая, но жутко худая.  Один зуб спереди выщерблен.
Женщина опять набрала воздух и решительно сказала: «Хау ду ю ду, мистер! Черт бы тебя побрал, холера инвалидная, ни фига не понимает!» - и чарующе улыбнулась Гере, показав сломанный зуб.  Гера очень обиделся на «инвалидную холеру», но вида не подал.  Он тоже улыбнулся и ответил ей в тон: «Ай эм фаин.  Хау аре ю, миз?  Понимать-то я понимаю, но вот как Вы оказались на крыше - ума не приложу».  «Ой, извини меня, дуру!  ß же не знала, шо ты русский!  Меня Катя зовут, я з Чернигова приехала до своего...»  Тут Катя замялась.  «Это ничего, шо я тут на крыше ночевала?  Мне спать негде.  Ты полицию на меня не позовешь?»  Гера заверил ее, что полицию звать не намерен, и если она объяснит в чем дело, он постарается ей помочь.
Катя приободрилась, уселась поудобнее на чемодане и начала свой рассказ.  На протяжении всего рассказа Гера с интересом рассматривал свою новую знакомую и с каждой минутой она нравилась ему все больше.  Что-то милое было в ее манере перебивать себя и вдруг разражаться детским смехом.  Тревожное выражение почти пропало.  О жизни своей она говорила легко.  
В Чернигове жизнь у Кати не удалась.  Она побывала замужем (сразу после школы «выскочила»), но неудачно.  Муж пил, колотил Катю, и ей пришлось вернуться к родителям.  Она работала чертежником в какой-то конторе, где и познакомилась с Петей.  Петя был парень культурный - инженер.  Он не пил, не гулял, одевался хорошо, во все заграничное.  Они встречались почти год и решили пожениться.  Но где было жить им вместе, вот вопрос?  Петя жил в общаге, а Катя - у родителей.  Решили копить деньги на квартиру.  Два года ездили на заработки, «калымили», собирали, копили, экономили.  И тут у Пети появилась «гениальная идея».

Однажды весенним вечером, когда они прогуливались по Чернигову, Петя обнял ее и душевно сказал: «Хочешь, Катька, махнем в Америку?  Заживем!  ß себе «Мерседес» куплю.  Дом отгрохаем двухэтажный, где-нибудь на самом Бродвее!»  «Ты что, сдурел! - удивилась Катя, - какая еще Америка, кто тебя туда пустит?»  Но у смышленого Пети оказался разработан подробный план.  В конторе вместе с Катей работали еще несколько девушек-чертежниц.  Одна из них, Маечка Рабинович (некрасивая, толстенькая, уже за тридцать) собиралась уезжать в Израиль со своими родителями.  «Понимаешь, Катюша, ни в какой Израиль они не поедут.  ß узнавал.  У старых Рабиновичей родственники в Чикаго, и они рванут прямиком в Америку.  Если я сочетаюсь с Маечкой, конечно, фиктивным браком...  А потом в Америке разведусь и выпишу тебя.  Ты же у меня будешь звезда в ихнем Чикаго.  Разве же у них есть такие красавицы!» - лебезил Петя.
Кате гениальная идея совершенно не понравилась.  Хорошенькое дело, ее Петька женится на какой-то Маечке и уедет!  А она будет ждать как дура... Что люди скажут?  Но Петя не сдавался, он укатывал и умасливал Катю до тех пор, пока она, скрепя сердце, не дала своего согласия.  Чтобы Катя не сомневалась, что брак будет исключительно на бумаге, Петя сообщил ей, что Маечка требует за эту махинацию тысячу пятьсот долларов.  (Оказывается, они уже успели и о цене договориться.)  Катя ахнула от ужаса.  Все деньги, заработанные ими на квартиру!  «Какая квартира!  Ты подумай, Катенька, - Америчка!  Чикаго!  Соединенные Штаты!»  В конце концов Петя припугнул ее, что все равно уедет и без ее согласия, только женится уже по-настоящему.  Всю ночь Катя проплакала.  Утром она отдала Пете свою часть денег и взяла с него торжественную клятву перед иконой богоматери в Соборе Бориса и Глеба, что он выпишет ее в Америку не позже чем через год.  С Маей она с тех пор не разговаривала.  Подруг сторонилась, и на душе у нее лежал камень.  Несмотря на соборную клятву, Пете она не верила.

Осенью Петя с новой женой и ее родственниками уехал за границу.  Из Италии он прислал Кате хорошенькую блестящую открытку с видом Колизея, где заверял, что любит ее и помнит.  Несколько месяцев от него ничего не было, и вдруг пришла бумага, что Петр Рабинович приглашает ее в гости в Чикаго на три месяца.  Катя удивилась, что Петя поменял фамилию, но никому об этом не рассказала.  Полгода ушло на оформление разных документов.  Перед отъездом к Кате приперся ее бывший муж, пьяный.  Он плакал и уверял, что любит ее «больше своей проклятой жизни».  Потом раскричался, начал ругаться, драться и разбил ей передний зуб.  Соседи позвонили в милицию и его увезли.  Катя получила красивый заграничный паспорт, собрала рыжий чемодан, одолжила денег на билет до Чикаго и улетела в новый мир.
В чикагском аэропорту ее никто не встретил.  Наверное, письмо, в котором она сообщала о своем приезде, потерялось на почте.  Катя взяла такси и сунула водителю бумажку с Петиным адресом.  Ее высадили из вонючего такси на тихой пригородной улице с большими деревьями.  Вечер был прохладным.  Серые двухэтажные каменные дома смотрели на Катю неприветливо.  В подъезде она нашла звонок, под которым английскими буквами было косо написано «Мая энд Петер Рабинович», и позвонила.  Вечерело.  В подъезде не горела лампочка и было почти темно.  Где-то играла незнакомая музыка.  Пахло борщом.  Катя переминалась с ноги на ногу возле своего рыжего чемодана.  Ступни затекли в узких сапожках на высоких каблуках.  Позвонила еще раз.  Хлопнула дверь и в подъезде появилась толстенькая коротышка Маечка в длинном стеганом розовом халате и меховых домашних тапочках.  Даже в полутьме было видно, что она беременна на последних неделях.  Некоторое время они молча смотрели друг на друга.  Сквозь полуоткрытую дверь падала на пол тонкая полоса света.  Женщины стояли разделенные этой полосой.  Сильнее запахло борщом.  Мая зашмыгала носом, повернулась и ушла обратно в открытую квартиру, шлепая тапочками.  Через минуту выбежал Петя, застегивая на груди фланелевую клетчатую рубаху.  Увидев его, Катя заплакала навзрыд.  Она хотела чем-нибудь швырнуть ему в лицо, но ничего под рукой не оказалось, а чемодан был слишком тяжелым.

Катя ухватила чемодан и потащила его прочь из подъезда.  У нее замерзли руки, и ручка чемодана все время выскальзывала из негнущихся пальцев.  Петя выскочил за ней.  «Ты прости, так уж получилось, - бормотал он. - Если у тебя денег нет на обратный билет, я одолжу.  ß не думал, что ты так вдруг появишься... Попрошу Маечку, чтоб у нас переночевать до завтра.  Не звери все-таки...  Да куда же ты бежишь?  Ну не хочешь со мной говорить - не надо!»   Рядом остановился автобус, и Катя, не раздумывая, влезла в него со своим чемоданом.  Черный водитель что-то прокричал ей, но Катя только замахала на него руками и он отстал.  Петя пробежал немножко за автобусом, но Катя отвернулась и больше на него не смотрела.  Она вышла на первой остановке вместе с мексиканским семейством со множеством веселых детей, вошла следом за ними в незнакомый дом.  Поднялась на последний этаж и вышла на крышу.  Город лежал перед ней в сиянии огней, которые переливались множеством длинных лучей.  В глазах у Кати все еще стояли слезы, и сквозь их призму ночной город казался еще заманчивей.  Она решила переночевать прямо на крыше (все-таки в доме, не на улице, а утро вечера мудренее) и улеглась спать возле теплой трубы.
«Ни за что теперь домой не вернусь!  Стыдно...  Мечтала столько в Америку приехать.  Вот тебе и Америка», - закончила Катя свой рассказ.  Она окончательно проснулась и с любопытством оглядывала крышу, Геру и открывавшийся сверху городской пейзаж.
Гера приготовил завтрак, состоявший из консервированной рыбы, остатков вчерашнего картофельного салата и гренок с медом.  Катя ела с удовольствием, рассматривая незнакомую обстановку.  Потом она быстро вымыла посуду и предложила пойти гулять.  До озера было всего два квартала.  Катя восхищалась набережной, Мичиганом, университетом, в парке которого они прогуливались.  Она отбегала от Гериного кресла, а через несколько минут мчалась обратно, как непоседливый щенок.  На обратном пути они зашли в продуктовый магазин, где Катя пришла в состояние неописуемого восторга.  Она накупила целую гору еды (на Герины продуктовые талоны) и дома шумно принялась готовить обед, болтая без умолку.  Когда ей не о чем было говорить, она начинала напевать.  Гера слегка утомился от всей этой бурной деятельности и задремал в кресле.  У него было ощущение, как в детстве после первомайской демонстрации, - легкой веселой усталости и праздника.

После обеда они договорились, что Катя пока поживет у них (если сестра согласится).  Спать будет в столовой-гостиной (на диване с красными и лиловыми розочками), поможет Нюсе по дому и с покупками, а дальше видно будет.  Нюся пришла из госпиталя, как обычно, около восьми вечера, уставшая и раздраженная.  Молча выслушала она Катин рассказ, перемежавшийся бурными восторгами по поводу Америки, и Герины объяснения.  «И тебе, Нюсечка, будет легче по хозяйству...» - заключил брат просительным тоном.  Нюся сжала губы, посмотрела вдаль поверх его головы (теперь, когда он сидел в кресле, для нее это было совсем не трудно), помолчала и... согласилась.  Да, ей будет легче, и Гере не так скучно днем дома.  Гера поморщился, но ничего не сказал.  Так Катя поселилась на шестнадцатом этаже в квартире Шнеерзонов.
Нюся оказалась права - Гере теперь было не скучно.  У него совсем не было времени посидеть на крыше, покормить наглых голубей.  Катя его «затаскала» по городу.  Все ей было интересно - магазины, парки, улицы, рестораны.  А Гере было интересно с Катей.  Он заново переживал знакомство с Чикаго, слушая ее восторженные возгласы.  С утра Гера заказывал по телефону «перевозку» для инвалидов (всего за пять долларов), а Катя его сопровождала.  Они вместе поднимались на сто четвертый этаж небоскреба Сирса, слушали джаз в Гранд парке, гуляли по Мичиган-авеню.  Осмотрели выставку импрессионистов в Художественном музее.  «Намазали чего-то, а чего - не понятно...  За что только деньги дерут», - пожаловалась Катя, когда они вышли из музея.   Вечером, до Нюсиного прихода, смотрели телевизор, Гера переводил.  И еще они занимались английским.  Катя оказалась сообразительной, способной, и память у нее была отличная.  Вот только терпения не хватало на грамматику и разные правила.  «Чего там запоминать эту ерунду про глаголы всякие!  Лишь бы меня поняли в магазине, и дорогу спросить, если заблудилась».
Характер у Кати оказался легким.  Даже с Нюсей она как-то ладила.  Но Гера все равно чувствовал, что назревает скандал.  Нюся теперь приходила домой еще позже обычного, свалив все домашние дела на Катю, а иногда работала по выходным.  Но та не жаловалась.  Катя и вправду много помогала по дому.  Стирала, убирала, бегала за продуктами.  Три месяца она жила у Геры с Нюсей.  К концу этого срока ее веселость как-то убавилась.  Она стала часто задумываться, глядя в окно на серый Мичиган.  Наступила осень.  Утром слышны были крики серых канадских гусей, мотавшихся над городом.  Они летали клиньями туда-сюда, но улетать в жаркие страны, видимо, не торопились.  Им и в Америке было неплохо, сытно даже зимой.  Глядя на гусей, Катя думала, что и ей нужно улетать, а не хочется.  Гере передалось Катино настроение, и он стал молчаливым и замкнутым.

Однажды выдался необычно теплый день, яркий, почти как летом.  В октябре на Среднем Западе это бывает.  Гера захотел посидеть на крыше, и Катя вышла вместе с ним.  На теплом солнце их печаль слегка подтаяла и оба оживились.  «ß бы хотела никогда отсюда не уезжать.  Вот так смотреть на Мичиган кажный день.  Ты погляди как красиво».  И Катя показала на желтые и красные кроны деревьев и далекий синий горизонт.  «Ты можешь не уезжать, остаться в Чикаго...» - сказал Гера, не поворачивая головы и тоже глядя вдаль.  Он нервно теребил кисти красного клетчатого пледа, которым Катя накрыла его ноги. «А бумаги как же?  Визы эти клятые, грин-карты?  Кто же мне позволит тут остаться?»  «Ты можешь выйти замуж и остаться с мужем».  «Кому я нужна?  Хто же меня возьмет?  Шутишь, што ли...»  «Если ты хочешь, я на тебе женюсь.  Фиктивно, конечно... но тебе это позволит остаться».
    Катя внимательно на него посмотрела, но Гера не повернул головы.  Он так же смотрел на далекий Мичиган с тем же отсутствующим выражением.  Катя обошла кресло и заглянула ему в глаза.  «Герочка, если ты на мне вправду женишься...  Ты не думай, што я легкомысленная.  ß тебе буду хорошая жена, я буду тебе все делать и работать пойду.  Мы дом купим, как люди.  Садик у нас будет.  ß маму выпишу, чтоб помогала.  Ты увидишь, я все сделаю...»  И Катя расплакалась.  «Ну, чего ты плачешь?  Все хорошо будет.  Сегодня Нюсе скажем, а завтра поедем в Сити-холл, возьмем бумаги».  «Ой, не надо Нюсе говорить!  Она ж меня съест!  Давай мы ей потом скажем».  «Не съест, не бойся.  ß же взрослый человек, могу делать все, что захочу».

Нюся Катю, конечно же, не съела, но видно было, что ей очень этого хотелось.  Сестра посмотрела на Геру как на ненормального, но при Кате ничего не сказала.  Перед сном она зашла в спальню к брату и решительно присела на край кровати.  Начала Нюся кротко и примирительно, но видно было, что после первых возражений она перейдет на крик.  «Ты что действительно решил жениться на этой... шиксе?»  «С каких пор ты стала правоверной еврейкой?»  «Нет, она хорошая женщина, я ничего не говорю о ней плохого...  Но ты подумай, она выходит за тебя, только чтоб в Америке остаться.  Ты ей нужен, как прошлогодний снег.  Как только она получит гражданство американское, она тебя бросит и выскочит за кого-нибудь другого.  Нужен ты ей будешь тогда, калека...»  Тут Нюся осеклась, почувствовав, что заговорилась.  Гера молча перебирал кисти спасительного пледа и не смотрел на сестру.  Потом он поднял глаза с таким тоскливым выражением, что Нюся пожалела обо всем, что она сказала.  «Ты думаешь, я не понимаю, что она только ради Америки это сделает?  ß ей просто помочь хочу.  Она - прекрасная, добрая.  Потом я сам с ней разведусь... если она захочет».  «Конечно, захочет, - заговорила Нюся, опять раздражаясь. - И обберет тебя при этом, и смеяться над тобой, дураком благодушным, будет!»  Чувствуя, что она может наговорить еще много лишнего, о чем будет позже жалеть, Нюся встала и решительно вышла из комнаты.  
Через балконную дверь она посмотрела на залитую луной крышу, и ей стало совсем тоскливо.  Стыдно было перед братом за жестокость, и обидно, что жизнь их как-то налаживалась, и вдруг появилась эта черниговская сорока...  Они планировали купить дом в пригороде через год и уже присматривали машину - микроавтобус, чтобы Герино кресло поместилось.  Теперь Нюся опять останется одна, а Гера прилипнет к этой сороке.  Сорока-воровка!  И никакой благодарности от брата за все, что она для него делала все эти годы.  Нюся нервно барабанила пальцами по холодному стеклу.  И внутри у нее было больно и холодно, как будто сердце вынули и вложили вместо него тяжелый черный булыжник.
Она вспоминала длинные ночи в госпитале, когда Гера лежал в реанимации.  Он был подключен ко всяким приборам и мониторам множеством тонких трубок, проводов и шлангов.  Через большое стекло из коридора видно было его посиневшее лицо с обостренными чертами.  Нюся подходила за ночь по двадцать раз посмотреть на кривую его пульса.  Она не доверяла местной медсестре и ужасно боялась, что Гера умрет.  Все ее мысли и заботы были о брате.  Что ей делать теперь без этих забот?  Выйти замуж самой? Водитель санитарной машины в госпитале приглашал ее дважды на кружку пива, но она всегда отказывалась, торопилась к брату.  Все равно бросит его эта сорока Катенька.  Опять все ляжет на ее, Нюсины плечи, только еще хуже...  Нюся подняла свои полные плечи, уже предчувствуя будущую тяжесть.
Этой ночью Нюсе снился белый нарядный дом, окруженный цветущими яблонями, и водитель санитарной машины.  Во сне водитель был почему-то женат на Кате, и Нюся проснулась еще более расстроенной, чем легла спать.  Гере тоже снились странные сны, но они были приятными.  Он стоял над обрывом, а внизу лежал какой-то незнакомый город в солнечных пятнах и в зелени деревьев.  Несмотря на лето, Гера был на лыжах и ему предстояло съехать с горы прямо на солнечные крыши.  Но он чувствовал, что если оттолкнется и поедет, то не упадет вниз, а полетит над городом.  Предчувствие полета радовало его и немного пугало.  Кате тоже снился белый домик и куры, гулявшие во дворе.  Она проснулась и подумала: «Куры - это к удаче».

В.ЛеГеза

OKHO Publishing Company, L.L.C.
Telephone: 847-226-8349
www.OKHO.com
Email: Legeza@aol.com